Вырыпаев

Вырыпаев: свежий взгляд на драматургию

Можно ли назвать Ивана Вырыпаева современным Островским? Или же его драматургия ушла далеко вперед, открывая зрителям новый взгляд на проблемы? Kulick.Magazine попробовал разобраться, чем же «цепляет» Вырыпаев зрителя нашего времени.


Свободный автор: Полина Колоскова


Ивана Вырыпаева либо превозносить, либо закопать в землю со всеми потрохами. Нельзя относиться к его работам нейтрально, они попросту к этому не располагают и не настраивают на попсовость. Они будто говорят: пожалуйста, ругай меня, если хочешь, поноси меня перед своими друзьями — что с того-то. Пьесы его всегда на одном языке, будто непрекращающийся диалог — «танец Дели» в новом масштабе. Каждый раз Иван умудряется говорить о чем-то околостоящем совершенно новым способом. Он будто прозревший Будда, желающий во что бы то ни стало просветить каждого. И пусть драматург с улыбкой на лице и говорит, что он — это реинкарнация Островского, в это не верится. Иван — это лицо современной драматургии, каждая деталь пазла находится у него на своем месте. И все они едины и неразделимы настолько крепко, что немыслимо сравнивать его с Островским. И тихий спокойный голос, и чистосердечный мат, и добродушные шутки — ты смотришь на него, и он не делится на части со своим творчеством, нет, он весь, вот весь из себя и есть ходячее творчество. Наверное, плюется он тоже творчески. Многие из нас должны на собственной шкуре знать, как сложно не заблудиться в своем творчестве, упустив из вида ориентиры. Но смотришь на Вырыпаева, вспоминаешь «Сахар» и думаешь: «Да все у него реально, все заебись! Хочу, чтобы и у меня было также». Но как?

Вырыпаев пытается максимально упростить театр для понимания. Шекспир, Чехов или тот же Островский — все они давно уже мертвы, и мертв их язык, мертвы их проблемы, и вы не сможете посмотреть ИХ пьесы. То, что сегодня ставят театры — это не классики. Это переработанный материал, полностью потерявший свою актуальность и вид под хмурым взглядом новаторского режиссера, ставившего себя, а не пьесу. И многие люди именуют себя нетеатралами, придя однажды на Горького и «че-то не врубившись в фишку», так больше никогда и не переступают дверей Малого, Пушкинского или того, что на Бронной. И ни наши родители, ни мы сами, ни наши дети никогда не увидят «Вишневый сад». Когда дочь будет проходить на уроке литературы Грибоедова, ей не останется ничего, кроме голого текста, а пьеса — совершенно особенный вид литературы. Она как костюм, сшитый не для того, чтобы висеть на видном месте, но для того, чтобы быть надетым.

И чтобы между актерами и зрителями возникла особая связь, стоит оставить пошлые формальности и начать уже говорить на языке современного зрителя. Драматургия всегда была голосом времени, пьесы ставились на сцене и зритель глубже узнавал свои собственные общечеловеческие проблемы. Время же растянуло нить понимания, классики стали неким развлекательным шоу, где только очень-очень приглядевшись, можно усмотреть жизнь реального современного человека. Что поймет среднестатистический мужчина, работающий пять дней в неделю в офисе в центре города и обожающий латте с банановым сиропом, из пьесы САМОГО Эсхила? Не мал шанс, он поймет, что хочет поспать, что нужно купить молоко домой да и джинсы стали совсем негодны. Или выйдет на сцену Гришковец и расскажет, как же так он съел собаку. И наш клерк навострит сразу уши: а забавно ведь. И получается, что какого молодого малоопытного драматурга не возьми, если он сможет показать реальную жизнь, не утрированную или очерненную, а самую обычную: моментами смешную и тяжелую, и даже скучную — никто больше не пойдет на Эсхила (кроме разве что преподавателей античной литературы. Шутка. Сходите на Эсхила).

Но все это не означает своеобразный мировой переворот. То, что пишет Вырыпаев сейчас — объективно приравнивается к Островскому в былое время. И совершенно так же, несколько столетий спустя, Вырыпаева будут коверкать режиссеры и половинчато пропускать через сердца актеры. Уже сейчас Иван говорит, что несмотря на большое количество постановок, он несчастлив, потому что все они — не его. Он пишет с одной мыслью, перечитывает совершенно с другой, но на сцене не он — кто-то другой. Кажется совершенно естественным, что театр идет вперед. Естественно, что рэперы сменили купцов. Первостепенной остается связь со зрителями, где предельно сложно не напустить дымку.

Драматург шьет костюм, актер надевает его в свет. Игра начинается, и мы погружаемся в спектакль. Спектакль, где говорится о танце легких, об убийстве жены топором, о смысле жизни, заключающемся в постоянном поиске истины (пьеса «Кислород»). Где утверждается, что каждый из нас — Господь, где любовь к спиртному сравнивается с любовью матери к сыну («Пьяные»). Где раньше Освенцима в голову ничего не приходит. И где каждый знает, что когда-нибудь умрет, но не может понять этого. А еще, что немаловажно, спектакль, который своей непринужденной и немного безответственной манерой тихо напоминает, что всегда лучше плохо прожить собственную жизнь, чем хорошо чужую («Танец Дели»).


Всё на свете происходит от двух вещей — от жажды воздуха и безумной любви.

Kulick.Magazine