Тошнота от скуки

Автор статьи: Светлана Полянская

Театр Дождей оживляет пьесу классика-новатора Чехова. И на камерной сцене драматического мира зритель видит тягостную, неуёмную тошноту от скуки.

Жить или не жить. Вступать в борьбу с поиском или поддаться течению праздного существования. Когда тошнит от скуки – чья вина? Когда устраиваешь свою жизнь таким образом, что всё вокруг вертится относительно твоей оси, а ты по-прежнему несчастлив. Так ли скудна и однообразна твоя жизнь, или ты сам убиваешь её, собственными руками, губишь интерес, прорыв, страсть и желание. Так просто поддаться бездействию и винить во всем общество, так просто сетовать на неустроенность, на неосуществленные мечты, чем перечеркнуть прошлое и начать писать достойную памяти историю.

Новая революционная идея Чехова состояла в том, чтобы убрать со сцены суть основного конфликта произведения, вынести кульминацию за кулисы. Она происходит где-то там, вдалеке от самой жизни. А здесь, перед зрителем, герои живут обыкновенными буднями. Вся гениальность состоит в том, что характеры развиваются и раскрываются перед зрителем обычно в стрессовой, нестандартной для них ситуации. А у Чехова образы, как на ладони видны во всей своей неприкрытой наготе в течении обыденной суеты.

Идея легко ложится на сюжет философско-бытовой драмы «Дядя Ваня». Нам кажется, что мы увидим маленького человека, продолжателя традиций Достоевского. Но нет, здесь мы видим не одного, а множество, колоссальное множество маленьких, жалких и одновременно великих характеров в суровой чеховской бесконфликтности, монотонности и скуке.

Актёрский состав театра особенно хорошо прочувствовал отсутствие реального конфликта, и благодаря своей игре и таланту создал на сцене историю, которая тонко передала настроение и проблему пьесы.
В деревенскую усадьбу ныне покойной жены профессора Серебрякова приезжают сам учёный и его вторая молодая красавица-жена. В тихую размеренную жизнь, где обедать садятся в час, а ужинают в семь, врывается несвойственное округе безделье.

Несуразность этого мира с одной стороны, и тонкая душевная организация – с другой, видна с первых секунд действа. Перед полупрозрачным занавесом появляется человек в белом плаще с колокольчиком. Это Илья Ильич Телегин, обедневший помещик – душа этого дома, его лакмусовая тень. Его колокольчик звенит как-то невпопад тишине пару раз, а после звон его раздается в унисон с музыкой начала сцены.

Декорации демонстрируют запустение поместья и его ничем не рушимый уклад. Паутина, скромный интерьер, такой же скромный, как и жизнь его обитателей: дяди Вани, его матушки – Марии Васильевны, дочери Серебрякова – Сони и ее няни – Марины. К ним изредка наведывается в гости врач Астров. А в остальном жизнь не прерывается хозяйскими заботами.

Два первых действия сцена находилась в медленном пробуждении, обусловленной тягучестью самой пьесы. Характеры притирались, медленно скользило напряжение от недовольства переменами. Лень жить, лень творить и работать, никогда ее не было в этой усадьбе. Но после приезда родственников, эгоистичного капризного профессора и его жены, здесь стало ненавистно даже дышать.

Молодая красивая женщина вносит конфликт в жизни всех домашних. Дядя Ваня обезумел от нерастраченной любви. Ему кажется, что чувства к Елене (жене Серебрякова), последнее, что он видит из возможных радостей. Он чувствует себя живым, он находит в этой любви единственный незримый смысл, к которому не мог прийти раньше. Ведь раньше он жил и работал на своего зятя, раньше он закрывал глаза на немощь своей судьбы, потому что внушал себе, что творит великое дело, приносит в жертву свой труд и молодые годы, ради того, чего не может сделать сам. В конечном итоге, он винит Серебряковскую чету в том, что жил ради них, а не ради себя. Елену в том, что она внесла в его жизнь чувство.

Астров – ещё одна ключевая фигура пьесы. Он статен, не выглядит таким простаком, как дядя Ваня, умён, увлечен, он состоялся в жизни. И губит его самоуверенность и скука. Елена кажется ему миражом молодости и ушедших лет. Он добивается ее поцелуя, добивается внимания. И в то же время винит её в том, что она внесла в жизнь дисгармонию, любовь к праздности и лень. В том, что она заразила всех собой.

Его слова в какой-то степени действительно имеют здравый смысл. Но каждый из героев самостоятельно, по собственному желанию, из-за внутренней неудовлетворенности, пускается в омут недозволенного для него, недопустимого.

В 2012 году впервые родилась и показалась миру эта пьеса в Театре Дождей. Благодаря талантливой руке режиссёра-постановщика Натальи Никитиной.

Образы героев подобраны с невероятной живостью и оказались удивительной находкой. Порой, казалось бы, в пьесе, где конфликт внутри личности, где каждый должен перемалывать внутри себя непосильную ношу и обиду, зритель видит эту боль на лицах актеров, в их жестах, походке и голосе. Здесь, даже не сами слова оживают и раскрывают перед нами основную суть, здесь, вскинутые в праздно-меланхолическом изгибе руки Елены, здесь стушеванность и слабость от несостоятельности в намокших глазах дяди Вани, здесь нервная, но смиренная, покорная улыбка и прикосновения Сони, здесь горделивость и тоска в осанке и ухмылке Астрова, здесь непоколебимость и принятие в голосе няньки Марины, здесь самодурство и эгоизм в жестах Серебрякова, здесь полнейшая пустота и слабоумие в немощи матери дяди Вани, здесь незримое присутствие в легкой походке чудаковатого Ильи Ильича явно отображают всю накопившуюся боль и конфликт произведения. И все эти образы слились в единственно возможной гармонии сцен, декораций и музыки.
На камерной сцене Театра Дождей по-прежнему уютно, по-свойски тепло. Расстояние вытянутой руки отделяет внимающего зрителя от мира сцены. Ты сливаешься с сумбурной тоской, ты видишь каждый едва заметный оттенок развития эмоции.

И когда оказываешься у финальной точки, снова звенит колокольчик наблюдателя в белом плаще, и в свете одной прожекторной лампы звучит финал надежды, на несоразмерно земному, блаженное будущее.

Ведь только догадка о незримом счастье может вернуть этим маленьким людям с большим сердцем, заплутавшим в чащобах собственных страхов и неудовлетворенности, надежду на то, о чем они не знали, не знают, и уже никогда не будут знать.