Kulick.Magazine, кино, звягинцев, изгнание

Русская вселенная Андрея Звягинцева

Конец прошлой недели запомнился кинолюбителям новостью о том, что в 2016 году Андрей Звягинцев приступит к съемкам  новой картины. Тема  – супружеская пара на грани расставания, режиссер уже обращался к ней в своих работах. На примере фильма «Изгнание»  свободный автор из Казахстана Манас Бистаев поразмышляет над уникальность киномира Андрея Звягинцева.


Свободный автор: Манас Бистаев


Культуру и духовность другой нации можно ценить и любить, только тогда, когда она не покушается на достижения твоей нации. Я, будучи сотрудником казахского политического еженедельника, наблюдал ход деформаций русской подачи себя после череды последних событий с участием России и ее восприятия «братским народом» в интернете, в политике и в быту. Русских перестали любить умные люди, их стали бояться, насмехаться и не уважать. Но остался еще в России другой мир, нетронутый политикой заповедник, где хранится здоровое семя русской культуры. Один из его строителей — Андрей Звягинцев. Я его прочитал и понял.

Понятие «мир» подразумевает существование аналогов и параллелей, что вызывает сравнивание, а оно в свою очередь противопоставление. В «Изгнании» режиссер показывает подлинно русскую жизнь, не пользуясь удобными ассоциациями, даже тонкими намеками, как нательные крестики на тесемке и пошлыми фетишами в виде хрущевок и «Жигулей». Он создает в кадре картину свободную от привязок ко времени и месту. Действие происходит нигде, в абсолютно стерильном от культурных штампов месте. Старые автомобили неопределенных марок, деньги несуществующего государства, фасон одежды и дизайн зданий можно отнести к любой стране с европейской цивилизацией от 70-х годов до нашего времени. Часовня и кресты на кладбище тоже обезличены, и их нельзя идентифицировать как православные, лишь как христианские. Свои картины художник пишет характерами героев, которые ведут себя так, как могут, или вернее — как не могут вести себя по-другому русские. В произведениях Звягинцева своя собственная самодостаточная русская вселенная, где персонажи переживают свою трагедию, ничего не доказывая и ни с кем не соревнуясь. Он не говорит о духовности — он ее делает. Не учит и не мучается вопросами, а показывает каково это — быть русским. Это как ветхозаветный Израиль – Родина, которая не заключается в березках, Волге и Кремле, это — нация. Русский – уникальный этноним, это слово прилагательное, характеризующее личность, отвечающее на вопрос какой, а не кто, иначе они называли бы себя русы, или россы.

Техника

Кино Звягинцева — это реинкарнированный русский театр. Иногда кадр застывает, и испорченному резкой сменой планов зрителю кажется, что изображение зависло. Звягинцев не вскрывает услужливо весь смысл происходящего, и человек по ту сторону экрана остается отстраненным от действия, не слыша разговоров героев за шумами природы и механизмов. Если он и не гениальный творец, то кропотливый архитектор. В кадре никогда нет случайных предметов, даже мотыльки —  часть декораций, каждый фон создан специально для отдельной сцены. Продуманно все: от сокращенного «Алекс» вместо «Саша» и до начала фрагмента с прочтением стиха из Библии о сути любви, следом — тяжелая сцена аборта, в которой перекладины кроватной лесенки играют роль гинекологического кресла. На протяжении каждого фильма Звягинцева по несколько раз возникает желание прекратить просмотр, чтобы переварить и усвоить увиденное и услышанное, все эпизоды насыщены мыслями и зрительными образами.

Прочтение

В «Изгнании» показана чета в момент кризиса, когда не четко сформированные либеральные взгляды сталкиваются с патриархальным этнотипом русской психологии. Это не семейная драма. Семья здесь взята исключительно для того,  чтобы показать, как русское правдоискательство убивает самое дорогое и самого вершителя справедливости.

Что мы видим? Вера тяготится браком с Алексом, не желая высказаться до конца, она приводит мужа к выводу об измене. Алекс относится к ней и детям как к вещам и любит  эгоистично, «для себя». Ей  хочется все  изменить и получать живые чувства в ответ. Для Алекса «измена» Веры после признания должна была потерять половину тяжести, затем, априори подчинившись любому его решению, она полностью доказывает свою преданность и искупает мнимую вину. Алекс обращается к Марку, своему брату,  чтобы он помог убить ребенка Веры, ради сохранения семьи. Алекс желает «очиститься»  от живого напоминания предательства. Но избавление от дитя  в чреве Веры  разрушает моральные оковы, не дававшие раньше уйти. Веру держала национальная модель поведения, дремучий, еще страообрядческий домострой, заставляющий русских женщин  жить с нелюбимыми мужьями. Неслучайно в финальной сцене деревенские бабы, стогующие сено вручную, поют старинную народную песню. Такие женщины не мучаются «высокими терзаниями». Та же установка заставила Алекса и Кира делать выводы об измене Веры, она же разрушила семью Марка. Твердое сердце Марка раздавила боль, которую он причинял себе и своим любимым, добиваясь наказания и не прощая. После его смерти хлынул ливень, и пересохший источник снова ожил, символизируя освобождение от угнетения не уместной справедливостью. Название фильма «Изгнание» несет в себе очень важный посыл зрителю: именно жестокость (в виде недостойных своих семей, деспотичных Марка и Алекса) изгоняется любовью.  Режиссер лишь единожды ссылается на Евангелие, но этого стиха достаточно понять, что фильм проповедует христианскую любовь, которая говорит, что прощение выше справедливости и чести. И что любовь — вечна. «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.» (из послания к Коринфянам святого апостола Павла).