дадаизм, футуризм

Искусство лишилось манифеста

На примере дадаизма и футуризма свободный автор Kulick.magazine решил разобраться, какую роль в искусстве играет манифест и несёт ли какое-то послание современное творчество.


Свободный автор: Нелли Цымбаленко


Каждое новое течение создавало свой манифест. Это была программа, установка, в которой разъяснялись намеченные цели. Чаще всего, манифест носил весьма экспрессивный и даже агрессивный характер, потому что одной из задач было преодоление предыдущего художественного опыта, иными словами, опровержение значимости ранее созданного и уверение в своих преимуществах. Подобная система действий сейчас практикуется разве что в рекламе, уверяющей в том, что товар будет соответствовать заявленному качеству.

Может, это прозвучит весьма утрированно, но на сегодняшний день у искусства нет отправной точки, нет новизны, вызывающей резонанс. Его сейчас могут вызывать лишь попытки ограничения того, что является пережитком не до конца усвоенной свободы.

Для того, чтобы все стало яснее, просмотрим самые яркие манифесты от искусства. Именно через них будет понятна идея о новом, о целях и программах. О следовании обозначенному плану.

Избегая хронологической последовательности, хотелось бы вспомнить не столь широко известный сегодняшней публике, манифест цюрихских поэтов-дадаистов, который был выпущен в феврале 1916 года. Странно будет говорить о принципах самой беспринципной поэзии, но, тем не менее, была программа, были методы, был лозунг и, как это везде бывает, свои лидеры.

Мастер перфоманса, немецкий поэт Хюго Балль предложил программу нового искусства «Дада». Интернациональное слово запустило механизмы воздействия возникшей поэзии. Дада в переводе с немецкого означает: «будь добр», «слазь с моей шеи», «до скорого». Правда, в одном языке это слово обозначает еще и «мать», в другом «хвост коровы», в родной интерпретации это двойное утверждение или же двойное истуканство… Тристану Тцаре, одному из дадаистов, нравилось восхождение этого слова к бессвязному, детскому лепету — чистая игра, в самой естественной среде. Дада-мировая война и ее нескончаемость. Бессвязность, лепет, глупость и — новое слово. Одним из главных положений нового искусства Хюго Балль объявил идею о создании нового слова. Оно же создается путем детского лепета, новорожденное искусство, уподобившись младенцу, познавало мир, создавая свое первое слово, называя все так, как диктует художественное чутье. Почему дерево не могло бы называться плюплюшем или плюплюбашем, после того как выпал дождь? Дадаисты обещают новый ритм, новые гласные и согласные. Свои собственные. Ваши собственные. Мои тоже. Появление нового слова они метафорически сравнивают с появлением нового пророка. А что говорит яснее пророка? Но следовать за ним или нет — выбор каждого. Для цюрихских поэтов дадаистов поэзия прежде всего свободный эксперимент со словом. Дада-Лама, Дада-Стендаль, цюрихские не всегда трезвые поэты были готовы посмеяться над всем миром, и смех этот сделать торжеством новой поэзии. Смешно? Глупо и не значимо? Эпоха диктовала. Экспрессивное немецкое искусство на этот раз выбрало смех и абсурд. Поэтам-дадаистам был совершенно не важен факт об их известности. Дадаисты произносят слова справа-налево, комкают их и поддают всевозможным лингвистическим метаморфозам. Это похоже на словесные опыты русских эго-футуристов, в частности Давида Бурлюка и Алексея Крученых. Вспомните знакомое: «Дыр бул щил…» У слов появятся новые руки, плечи, ладони. При этом Хуго Балль говорит о том, что стих — это потенциальная возможность обойтись без языка. Словом стоит владеть лишь в тот момент, когда оно начинается и когда оно заканчивается. Правда, здесь чувствуется уже другая немецкая хандра, перенесенная из дневников одного пражского прозаика. Но сейчас не о нем. Дада хотят игры, хотят рождения нового слова в этой игре. Дадаисты развивали и искусство перфоманса, вся их деятельность была связной концепцией. Это были люди, создавшие не только шутовской абсурд, но и сложные сюрреалистические образы.

«Я выпускаю изо рта дым,

и люди разбегаются в страхе,

боясь поседеть»

Хуго Балль

Между прочим, эти поэты были весьма изобретательны. Например, один из
основоположников — Тристан Тцара создал игру под названием «поэма из шляпы». В конкретный головной убор складывались слова или фразы, а потом в хаотическом порядке поочередно доставались, создавая спонтанный текст. Так появился «изысканный труп» Сальвадора Дали, так потом появились основные идеи писателей-битников.

Новая поэзия дадаиста со своим манифестом, призывающим к игре и эксперименту, зародилась в Кабаре Вальтер, открытым некогда тем самым Хюго Баллем. В том самом Кабаре один-другой стаканчик абсента или чего покрепче любил в неоднозначно начавшемся XX веке пропустить не только поэт, плюнувший на факт о своей популярности, но и тот самый Ленин, и уже упомянутый Дали. Публика соответствовала. Безумное время с потрясающими людьми, искусство захотело развлечься, оно захотело сплясать. Так Цюрих стал свидетелем возникновения дадаизма, который расслабил поэзию и позволил ей дурачиться на самом высоком уровне. И еще не забыл собрать от каждого участника программы, ставшие одним большим манифестом Дадаизма.

Семью годами ранее, в феврале 1909, Филиппо Маринетти издает манифест, провозгласивший начало эпохи футуризма, одного из самых влиятельных направлений в искусстве. Футуризм, как несложно догадаться, провозгласил эпоху искусства будущего, призванную стереть все существовавшее до него. И манифест носил достаточно агрессивный характер. Футуризм заявил о себе так, словно у него была необходимость выживать среди других течений. Правда, в итоге именно он и обратил на себя все внимание. Художники-футуристы воспевают индустриальный век, восхищаются любовью к опасности. Основными чертами своей поэзии они называют бунт и отвагу. Итальянские поэты-футуристы провокационно взывают к войне, называя ее единственной гигиеной мира.

«Мы будем воспевать огромные толпы, возбужденные работой, удовольствием и бунтом; мы будем воспевать многоцветные, многозвучные приливы революции в современных столицах; мы будем воспевать дрожь и ночной жар арсеналов и верфей».

На самом деле, этот манифест является пророческой листовкой о всех последовавших бедствиях XX века. Весь гнев и ярость итальянского футуризма, вся его поэзия в дальнейшем раздробились на военные лозунги, краткие и емкие, сумевшие привлечь толпу, сумевшие заставить эту толпу верить в новые идеалы. Манифест поэзии преобразовался, превратившись в военную идеологию. Искусство не всегда может быть реакцией на происходящее, очень часто — оно предчувствие или знак, который нужно уметь распознать.

В 1911 году Игорь Северянин выпускает сборник «Пролог. Эго-футуризм», это дает начало развитию русского футуризма. Можно, конечно, было бы заняться перечислением множества поэтических группировок, у каждой из которых была своя программа, но в обобщении можно будет увидеть единый манифест русского футуризма. В принципе, очень многое было принято из положений Маринетти. Как любовь к техническому веку.

Русские поэты-футуристы также, как и дадаисты, стремились к созданию нового языка, эксперименту со словом. Неологизмов у того же Игоря Северянина «поэза», «громокипящий», «безгрезье» можно найти довольно много.

В самой известной программе футуризма «Пощечина общественному вкусу» поэты, под видом юношеского высокомерия, провокационно опровергают величие классиков литературы. С циничным романтизмом они провозглашают: «Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней». Кстати, единственно у русских поэтов в манифесте упоминается о любви. У итальянских футуристов это упоминание носит более бытовой и пренебрежительный характер. Русских и итальянских футуристов роднило восхищение индустриальным веком, техническим прогрессом. Всем известное восхищение Маяковского о молнии не в небе, но в электрическом утюге наглядно демонстрирует, что новая метафора нашлась в созданном человеком мире.

Безусловно, что Владимир Маяковский был самой яркой фигурой русского футуризма. Превращающий рекламу и свое плакатное мастерство в еще одну форму существования слова как искусства. Все это было ярко и содержательно. Публика знала, что получит на выступлении футуристов, в каждом новом стихотворении. Здесь речь не о предсказуемости, а о том, что люди знали — они всегда увидят и услышат обещанное. Что-то новое, непредсказуемое и очень сильное. И все-таки, несмотря на всю жесткость и провокационность манифестов и последовавшей деятельности, русский футуризм был чувственен, именно он слышал музыку «флейты водосточных труб».

Перечисленные манифесты существовали далеко за пределами литературы. Искусство плаката, театр, перфоманс, музыка, живопись — все это было последствиями новых искусств.

Про манифесты можно говорить и говорить. Но ясно при этом одно — у самых концентрированных эпохальных течений были свои программы, свои лозунги, пути создания. У сюрреалистов XX века, например, был и Андре Бретон с новой реальностью. Он и обозначил новое направление, правда, не забывая предшественников прошлых столетий.

Хотелось бы сегодня видеть нацеленность искусства, литературы, живописи, потому что большей концепцией обладают последние коллекции одежды. И это подсказывает идею о расставленных приоритетах. Естественное дело, что во всем есть идея, посыл, но это можно при желании найти везде. Лишившись рамок, используя все возможные способы выражения, творчество утратило сосредоточенность. Создается ощущение того, что искусство созерцает, но не действует.


Kulick.Magazine — журнал о культуре и искусстве.