александр назаров

Александр Назаров: «Цель режиссера — задеть зрителя»

Как мы уже писали, недавно в Театре Сатиры состоялась премьера спектакля «…И море». Нам удалось встретиться с режиссером спектакля Александром Назаровым и задать все самые важные вопросы о его новой постановке.


Свободный автор: Анна Попова


Почему «Старик и море»?

Есть вещи, которые однажды произвели на нас впечатление и к которым все время обращаешься. Я прочитал «Старик и море» в достаточно зрелом возрасте: я уже работал в школе учителем, мне было 22 или 23 года. Хемингуэй был в списке внеклассного чтения. Меня сильно взбудоражило то, что я прочел. И потом, когда я уже учился в театральном…

У Любимова?

Нет, уже не у Любимова — я был на старших курсах. И мы тогда с одним моим однокурсником с Таганки, с Сашей Лырчаковым, решили поставить «Старик и море». Это было в 94-м году, 22 года назад. Один школьный учитель написал инсценировку по моей просьбе. И мы взялись делать моноспектакль на малой сцене Театра на Таганке. Саша Лырчаков исполнял главную роль (сейчас ее играет Федор Добронравов — прим.авт.) Мы делали его довольно долго, но выпустить спектакль не получилось. Реализовать замысел получилось только в этом году, на сцене театра Сатиры.

Чем вас так потрясла новелла Хемингуэя?

Меня поразил финал. У меня было — и есть — ощущение заката западной цивилизации. Капитализм еще страшнее, чем коммунизм: теперь, когда мы пережили попытку создания капиталистической системы в нашей стране, это совершенно очевидно.

Что натолкнуло Вас на эту мысль? Почему Вы так считаете?

Потому что при капитализме человек ставит себя впереди всего и вся. Вообще, что такое история Нового времени? Это история человеческой гордыни. Человек поставил себя в центр мироздания и начал собой гордиться. Он начинает совершать чудовищные поступки, его ничто не ограничивает. Economic man – термин, введенный русским богословом и мыслителем Павлом Флоренским —  это человек, который кроме себя никого больше не видит.

Можно ли сказать, что ваш спектакль «…И море» — о гордыне?

Можно. Я слышал другое мнение, мне говорили, что на самом деле, спектакль об одиночестве. Мне не нравятся эти разговоры. Какое одиночество? Вечный плач человека в литературе XX века и экзистенциальная боль не вызывают во мне ничего, кроме омерзения. Я вырос на литературе XX века, на Хемингуэе в том числе. И для меня проблема героя прошлого века — и старика Сантьяго в «Старике и море» — это гордыня. Гордец всегда одинок.

Забавная деталь: вы делаете именно моноспектакли, то есть спектакли, в которых делается максимальный акцент на актера. Говоря образно, на человеческое «я». Я видела другой ваш моноспектакль, «Крейцерова соната» по Толстому, в театре им. Пушкина. Конечно, там есть женская фигура — жена главного героя, но она выступает скорее как дополнение мужского образа, его своеобразное альтер-эго.

Да, совершенно верно. «Крейцерова соната» изначально рождалась как моноспектакль: но потом стало понятно, что нам не хватает той женщины, которую главный герой убьет. Кстати, помните, как это у Толстого написано? Герой рассказывает о суде и говорит, что все его спрашивают, когда он убил жену? На самом деле, он убивал ее день за днем, в психологическом смысле, разумеется.

Получается, «Крейцерова соната» тоже посвящена теме гордыни?

А что такое гордыня? Вот мы с Федей (с Федором Добронравовым — прим.авт) пытались ответить на этот вопрос. Это наша первая совместная театральная работа с ним. До этого мы дважды снимались вместе в кино, потом его старший сын Витя исполнял одну из главных ролей в сериале «Не родись красивой», в одном из самых больших моих проектов. Моя жена играла всю жизнь в Сатирикон, где работал Добронравов. И так получилось, что я имел некоторое отношение к актерскому воспитанию его старшего сына Вити и снимался с младшим, Ваней. Поэтому можно сказать, что мы близки с семьей Добронравовых (смеется). 

Вы много работаете и как актер, и как продюсер, помимо режиссерского опыта. Кем вы себя ощущаете?

Мне легче ответить, кем я себя вообще не ощущаю. Продюсером. Мне приходится заниматься продюсированием: если хочешь заниматься тем, чем хочешь, нужно быть организатором собственного счастья. Но если бы у меня была возможность, то я бы с удовольствием отказался от роли продюсера. Боюсь, что я все-таки в основном артист, хотя я никогда не ценил эту профессию.

Расскажите, пожалуйста, почему? 

Очень просто. В Щукинском училище у меня была замечательная преподавательница, Алла Александровна Казанская. Она рассказывала, что один из больших советских артистов, кажется, Плотников, считал так: не провалишь три роли — не актер. Как бы горделиво это ни прозвучало: за все время моей актерской деятельности у меня не было ни одного провала. Меня, как правило, хвалили за мои работы. Я считаю себя неплохим характерным, комическим артистом. И меня слишком часто хвалили. А вот режиссерских провалов было множество. И поэтому, как бы парадоксально это ни звучало, эту профессию я очень ценю. И себя считаю прежде всего режиссером.

Что значит для вас быть режиссером?

Когда твою режиссуру не замечают. Я вырос в театре Товстоногова. И знаете, там режиссура была невидима — все решалось через артистов. Это как со спецэффектами в кино. Когда они видны, значит, плохо сделаны. И мне всегда казалось, что хорошая режиссура — это когда вмешательства режиссера не чувствуется.

Мы опять вернулись к теме гордыни: наверняка режиссеру хочется проявить свое эго, запечатлеть свой образ. Спектакль — в некотором смысле автопортрет.

Да, именно так. Нужно бороться с собственной гордыней. Один мой питерский педагог, Ефим Александрович Каменецкий, говорил: мало того, что есть режиссерская находка, так еще и гвоздь вбит, табличка повешена и бантик нацеплен, чтобы все ее заметили. Мы сейчас разговаривали с Федей Добронравовым, и я сказал ему, что, наверное, лучший вариант — это когда зрители после спектакля начинают обсуждать не как это сделано, а о чем. У них спрашивают: «Как спектакль-то?», а они отмахиваются: «Ну нормальный спектакль, но вот жить надо по-другому, не так, как мне показали!» Цель режиссера — задеть зрителя, заставить его чувствовать, размышлять об увиденном.

Это, наверное, самое главное, что может сделать театр. Когда после просмотра спектакля ты становишься на пять минут лучше. Приходишь домой и говоришь жене: «Прости меня, пожалуйста» — «Да за что прости?» — «Просто, прости меня за все, что я сделал». И она отвечает: «И ты меня прости». Вот в этом предназначение искусства: полностью мы не можем изменить зрителя. Но в наших силах сделать его лучше хотя бы на пять минут.


Kulick.Magazine — не бойтесь провалов, возможно именно они помогут вам полюбить ваше дело.