Фрэнсис Бэкон. Красота, наводящая ужас

Фрэнсис Бэкон. Красота, наводящая ужасАвтор: Ирина Корсакова

Искусство делает нас чуточку счастливее. Дарит надежду, ощущение чуда музыкальной гармонии, стройности линий и совершенства форм. За этими прекрасными чувствами мы возвращаемся снова и снова. Но, вот, вместо этого, нам вдруг показывают нечто дисгармоничное, бесформенное и, на первый взгляд, бессмысленное в своем безобразии. Что это? Обман, ошибка, неудача, или нечто иное?

Мое знакомство с творчеством известного британского художника Френсиса Бэкона началось с приступа кашля. Это застрял в горле шансонеточный мотивчик, принесенный из залов с любимыми импрессионистами. Началась экспозиция, ставшая для меня самым ярким приключением минувших праздников.

Взгляд заскользил по прямоугольникам висящих полотен. Диафрагма неконтролируемо завибрировала, ноги ослабели, шею скрутила судорога. Оглядываюсь на других посетителей. Всё в порядке, все здоровы. Никто не падает в обморок и не бьется в истерике. Видимо, меня подвела профессиональная привычка «обезьянничать», и я неосознанно скопировала состояние женщины на портрете. Беру себя в руки и отправляюсь осматривать выставку.

Больше всего это похоже на прогулку по собственным ночным кошмарам. В палитре представлены все цвета гематомы и абсцесса. На картинах — человекообразные фигуры, напоминающие останки жертв какой-то ужасной катастрофы, корчащиеся в агонии. «Три этюда Изабель Расторн» — гимн прогрессирующей проказе. Арахноидальное «Распятие», которое устроители выставки, не лишенные чувства юмора, поместили напротив «Распятия» Алонсо Кано. Триптих, посвященный жалким потугам изуродованного тела удержаться на наклонной плоскости. Что с ними стряслось? Или само движение, которое, как известно, есть жизнь, так калечит податливую плоть? Жизнь убивает сама себя медленно и мучительно. Единственная награда, предназначенная всем без исключения – превращение в трясущиеся от предсмертного озноба антропоморфные куски мяса.

— Ничего себе настроеньице для вечера выходного дня!
Нет, я не призываю повесить на стену смайлик диаметром полтора метра и позитивить по поводу и без. Да, наше существование не обходится без боли. Мы все поняли это в раннем детстве, впервые прищемив пальцы дверью. Так стоит ли муссировать неприятную тему. Нужно ли нам искусственно вызывать ужас и отвращение, коих и так хватает. Не лучше ли наслаждаться произведениями, которые отвлекают или (еще лучше) показывают выход. Освещают, так сказать, путь. Даже если они и врут. Пусть! Пока мы доверчиво топаем в указанном направлении, по зеленым стрелочкам – есть надежда! Есть ощущение «всё не зря», с которым гораздо веселее живется от одной коварной двери до другой. В конце концов, еще со времен школьных уроков литературы мы помним, что мир спасет красота.

Медленно возвращаюсь к картине, с которой началось моё знакомство с Бэконом. «Портрет Лизы», как образец мастерства портретиста, великолепен. Художник пишет не лицо, но сущность. То же относится и к Пию двенадцатому, и к безлицему Ван-Гогу с кровавыми клиньями вместо рук. А «Посмертная маска Уильяма Блейка», вообще, выразительнее всех живых лиц, виденных мной сегодня. Так и должно быть. В любом искусстве есть понятие «отбор». Это значит, что художник акцентирует внимание на той информации, которая поможет ему создать определенное впечатление. Бэкон отбирает жестко — берет одну грань характера и являет её всеми доступными средствами. Не просто преувеличивает, но доводит до абсурда, до исступления, до эпилептического припадка. Прием не нов, но блестяще исполнен талантливым живописцем. Эффект потрясающий. Смущает только то, что грани, которые автор нам демонстрирует: высокомерие, надменность, рассудочная жестокость. Ему бы Гоголя иллюстрировать. Тот, тоже, видел рыла вместо лиц. Теперь мы, зрители, к ним присоединимся. С чем нас всех и поздравляю! Даже если это и есть та самая сермяжная правда, вопрос остается открытым. Она нам нужна?

Конечно, я помню про катарсис, очищение через страдание. Однако, видеть смерть героя греческой трагедии и стать свидетелем зверского убийства в соседней подворотне — не одно и то же. В первом случае приобщение к боли опосредованно художественной условностью, которая защищает меня от реального ужаса. У Бэкона же условность призвана усилить натуралистичность восприятия. А это уже попытка стереть грань между катарсисом и шизофренией. Это похоже на зловещую камеру пыток, в которой тебя выворачивают наизнанку, белой шерсткой внутрь, и начинают выскребать и выдавливать бережно скрываемую от самого себя мерзость, слабость, уродство.

— Может смысл именно в этом?
У каждого есть под кожей темные комочки, о которых даже думать больно, не то что – прикасаться. Еще бы! Они же в плоть нашу вросли, метастазы пустили, лучше не трогать, авось, так как-нибудь. А тут некто хватается за эти висячие родинки и начинает откручивать без предупреждения и анестезии. Неприятно, что и говорить. Мы же хотим, чтобы нас любили, прощали и утешали, а этот «некто», просто, издевается! Безобразия и так хватает в повседневной жизни. Есть ли ему место в искусстве, или только наличие красоты и гармонии – критерий, определяющий объект, как художественное произведение? Хотим мы, чтобы нас препарировали живьем, пусть и с благой целью, или предпочтем жить спокойно со своими болячками, с которыми сроднились, стерпелись и почти слюбились?

Итак! Утешение или экзорцизм? Красота спасает мир от злобы и себялюбия. От чего же спасет жестокая, абсурдная, больная правда Френсиса Бэкона? Может быть от страха?
Сплошные вопросительные знаки.
Может быть в этом смысл?